Сибмама - о семье, беременности и детях

[Alissalut]

Мне стал интересен "исторический" Фет

На развалинах цезарских палат

Скрытый текст: Показать Над грудой мусора, где плющ тоскливо вьется, Над сводами глухих и темных галерей В груди моей сильней живое сердце бьется, И в жилах кровь бежит быстрей. Пускай вокруг меня, тяжелые громады, Из праха восстают и храмы, и дворцы, И драгоценные пестреют колоннады, И воскресают мертвецы, И шум на площади, и женщин вереница, И вновь увенчанный святой алтарь горит, И из-под новых врат златая колесница К холму заветному спешит. Нет! нет! не ослепишь души моей тревожной! Пускай я не дерзну сказать: «Ты не велик», Но, Рим, я радуюсь, что грустный и ничтожный Ты здесь у ног моих приник! Безжалостный квирит, тебя я ненавижу За то, что на земле ты видел лишь себя, И даже в зрелищах твоих кровавых вижу, Что музы прокляли тебя. Напрасно лепетал ты эллинские звуки: Ты смысла тайного речей не разгадал И на учителя безжалостные руки, Палач всемирный, подымал. Законность измерял ты силою великой — Что ж сиротливо так безмолвствуешь теперь? Ты сам, бездушный Рим, пал жертвой силы дикой, Как устаревший хищный зверь. И вот растерзаны блестящие одежды, В тумане утреннем развалина молчит, И трупа буйного, жестокого невежды Слезой камена не почтит. Между 1856 и 1858 Скрыть

И про Старые письма

Скрытый текст: Показать Давно забытые, под легким слоем пыли, Черты заветные, вы вновь передо мной И в час душевных мук мгновенно воскресили Всё, что давно-давно утрачено душой. Горя огнем стыда, опять встречают взоры Одну доверчивость, надежду и любовь, И задушевных слов поблекшие узоры От сердца моего к ланитам гонят кровь. Я вами осужден, свидетели немые Весны души моей и сумрачной зимы. Вы те же светлые, святые, молодые, Как в тот ужасный час, когда прощались мы. А я доверился предательскому звуку — Как будто вне любви есть в мире что-нибудь! — Я дерзко оттолкнул писавшую вас руку, Я осудил себя на вечную разлуку И с холодом в груди пустился в дальний путь. Зачем же с прежнею улыбкой умиленья Шептать мне о любви, глядеть в мои глаза? Души не воскресит и голос всепрощенья, Не смоет этих строк и жгучая слеза. 1859 Скрыть

И с интересом прочитала предисловие Сердце трепещет отрадно и больно... Натальи Фоминой. О фамилии Фета, о том, почему они с Тургеневым рассорились на время. И про разные идеи о содержании поэзии у Фета и Некрасова. Можешь ли ты быть поэтом и не быть гражданином или нет.

Скрытый текст: Показать Шепнуть о том, пред чем язык немеет, Усилить бой бестрепетных сердец — Вот чем певец лишь избранный владеет, Вот в чем его и признак и венец! Зимой 1820 года состоятельный русский дворянин, ротмистр в отставке, Афанасий Неофитович Шеншин отдыхал и поправлял свое здоровье на водах в Германии, в городке Дармштадт, где он страстно влюбился в дочь обер-кригскомиссара 1 Карла Беккера – двадцатидвухлетнюю Каролину Шарлотту, бывшую замужем за мелким чиновником Иоганном Фётом. Через несколько месяцев та бросила мужа и бежала с Шеншиным в Россию. Родившийся в ноябре того же года младенец был записан в метриках как сын Шеншина и до четырнадцати лет считался таковым. Однако в 1834 году орловские губернские власти стали наводить справки о рождении мальчика. Брак, законный в Германии, был признан незаконным в России. Шеншин, опасаясь, чтобы юный Афанасий не попал в незаконнорожденные, поспешил увезти ребенка в лифляндский городок Верро 1, где стал хлопотать о признании мальчика «сыном умершего асессора Фёта». Согласие было получено, но благополучный исход предприятия стал источником дальнейших жизненных несчастий будущего поэта: из русского столбового дворянина Шеншина он превратился в иностранца Фета, утратив право наследовать родовое имение. До 14 лет Афанасий Шеншин (Фет) жил и учился дома. С 1834 года – в Верро. В 1838-м он поступил в московский пансион профессора М. П. Погодина, а в августе того же года был принят в Московский Университет на словесное отделение филологического факультета. Студенческие годы Фет прожил в доме своего друга и однокурсника Аполлона Григорьева, впоследствии известного критика и поэта-романтика. Эта дружба способствовала формированию у двух студентов общих идеалов и единого взгляда на искусство. Фет начал писать стихи и уже в 1840 году издал за свой счет собрание стихотворных опытов под названием «Лирический Пантеон». Он стал постоянным автором журнала «Отечественные записки». В 1843 году В. Белинский писал, что «из живущих в Москве поэтов всех даровитее г-н Фет». Кстати, когда в «Отечественных записках» вышло первое стихотворение Фета, в типографии букву «ё» в фамилии автора заменили на «е». Шеншин не стал возражать против поправки: так его немецкая фамилия превратилась в псевдоним. Бальмонт писал в начале двадцатых, прошлого века: «…говоря о наших поэтах, наиболее сильных, почти неизменно сопоставляли два имени – Пушкин и Лермонтов. За последние лет двадцать пять к двум этим славным именам, в сопоставлении, присоединились, как равноправные, два благородные имени – имена, не менее лучезарные, чем те прежние звезды – Тютчев и Фет. Пушкин – заря наша, Лермонтов – комета, Тютчев – звездная ночь, Фет – любовный сад, звонкая от птичьих песен роща… Они, как восток и запад, как север и юг, – четыре угла нашего поэтического Эдема». В 1845 «иностранец Афанасий Фёт», желая стать русским потомственным дворянином, поступил унтер-офицером в кирасирский Военного ордена полк, расквартированный в Херсонской губернии. Оторванный от столичной жизни, он почти перестал печататься. В херсонские годы произошло событие, предопределившее личную жизнь Фета: погибла его возлюбленная. Мария Лазич была бесприданницей, и Фет по своей бедности не решился на ней жениться. Вскоре после их окончательного разрыва произошел несчастный случай: от свечи загорелось платье Марии, она выбежала в сад, но не смогла потушить одежду и задохнулась в дыму. Сознание косвенной вины и тяжести утраты тяготило Фета на протяжении всей жизни. Долго в его стихах будут слышаться отзвуки этой трагедии: Я верить не хочу! Когда в степи, как диво, В полночной темноте безвременно горя, Вдали перед тобой прозрачно и красиво Вставала вдруг заря И в эту красоту невольно взор тянуло, В тот величавый блеск за темный весь предел, — Ужель ничто тебе в то время не шепнуло: Там человек сгорел! В 1853 году Фету удалось перейти в Уланский Его Величества лейб-гвардии полк, расквартированный под Петербургом. Он получил возможность бывать в столице, возобновил литературную деятельность, начал регулярно печататься в «Современнике», «Отечественных записках», «Русском вестнике», «Библиотеке для чтения». Успех вышедшей в 1850 году в Москве книги «Стихотворения А. А. Фета» открыл ему в Петербурге доступ в кружок «Современника», где он встретился с И. С. Тургеневым и В. П. Боткиным. Позднее Фет познакомился у Тургенева с Л. Н. Толстым, вернувшимся из Севастополя. Кружок «Современника» общими усилиями выбрал, отредактировал и напечатал новое собрание «Стихотворений А. А. Фета», а в 1863 году оно было переиздано в двух томах. В Крымскую войну Фет служил в войсках, охранявших Эстляндское побережье. В 1858 году он вышел в отставку в звании штабс-ротмистра. Потомственного дворянства он так и не добился: его чин соответствовал майору, а по новому императорскому указу потомственное дворянство давалось лишь дослужившимся до полковника. В 1857 году, женившись на Марье Петровне Боткиной сестре знаменитого русского врача С. П. Боткина, Афанасий Фет решил посвятить себя сельской жизни. Купив «на приданные деньги» в Мценском уезде хутор Степановку с двумя сотнями десятин земли и энергично занявшись хозяйством, он постоянно там жил и лишь зимой ненадолго наезжал в Москву. Фет оказался превосходным помещиком, дела шли очень хорошо, в конце семидесятых годов за сто с лишним тысяч рублей он приобрел имение Воробьевку в Щигровском уезде, Курской губернии. Под конец жизни состояние Фета дошло до той степени, что его можно было назвать богатым человеком. В середине девятнадцатого века в поэзии почти безраздельно господствовал Некрасов и его последователи. По их представлению, стихи непременно должны быть злободневными, выполняющими важную идеологическую задачу. «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан!» – провозглашали они. Пушкин же, в свое время считавший, что поэзия ценится прежде всего за свою красоту, осуждался. Хотя Фет много общался с Некрасовым и дружил со многими писателями круга «Современника», ему была близка именно пушкинская оценка поэзии. Фет выразился даже более решительно: «Я никогда не мог понять, чтобы искусство интересовалось чем-либо кроме красоты». Истинную, непреходящую красоту он находил в природе, в любви и в собственно искусстве (музыке, живописи, скульптуре). В своей поэзии он стремился, в противоположность поэтам-демократам, как можно дальше уйти от действительности, погрузиться в созерцание вечной красоты, не причастной суете, треволнениям и горечи повседневности. Поэтому его и отличало равнодушие к серьезным политическим вопросам тогдашнего времени. Придерживаясь крайне консервативных взглядов, Фет резко отрицательно воспринял отмену крепостного права и с 1862 начал регулярно печатать в «Русском вестнике» очерки, обличавшие пореформенные порядки на селе с позиции помещика-землевладельца. Тургенев назвал его «закоренелым и остервенелым крепостником и поручиком старинного закала». В их переписке появлялось все больше и больше резкостей. Противоположность политических убеждений в конце концов привела к болезненному для обоих разрыву. Лишь к концу 1870-х годов Тургенев возобновил переписку с Фетом: «Старость, приближая нас к окончательному упрощению, упрощает все жизненные отношения; охотно пожимаю протянутую вами руку…» В 1873 году за Фетом наконец-то была утверждена фамилия Шеншин со всеми связанными с нею правами. К своему узаконению он относился с болезненным самолюбием, вызывавшим насмешку того же Тургенева. В письме от 1874 года тот писал: «Как Фет, вы имели имя; как Шеншин, вы имеете только фамилию». В литературу Фет вернулся лишь в 1880-х годах, разбогатев и купив особняк в Москве. После долгого перерыва он снова пишет стихи. Лучшим его стихотворениям всегда был присущ лаконизм и некоторая абстрактность. «Не знаю сам, что буду петь, но только песня зреет», – так прямо декларирует Фет свою установку на иррациональность содержания. Чуть позднее этот принцип станет поэтическим кредо символистов. «Мечты и сны» – вот, по Фету, основной источник его вдохновений: Он говорит о своих стихах: Нет, не жди ты песни страстной, Эти звуки – бред неясный, Томный звон струны; Но, полны тоскливой муки, Навевают эти звуки Ласковые сны. В 1881-м Фет осуществляет свою заветную мечту – заканчивает и издает первый русский перевод главного труда своего любимого философа Шопенгауэра – «Мир как воля и представление», и осуществляет перевод «Фауста» Гёте. В 1883 году издается его стихотворный перевод всех сочинений Горация – труд, начатый еще на студенческой скамье. В 1886 году Фету за переводы античных классиков присвоено звание члена-корреспондента Академии наук. Поэтическая память Фета не знала границ, что позволяло ему и на склоне лет писать стихотворения о первой любви, как будто бы он еще находился под впечатлением от недавнего свидания. Чаще всего Фет рисовал в своих стихах начало любви, самые романтические, просветленные и трепетные моменты: долгие взгляды, первые соприкосновения рук, первую прогулку вечером в саду, восторженное созерцание красоты природы, рождающее духовную близость: Я тебе ничего не скажу, И тебя не встревожу ничуть, И о том, что я молча твержу, Не решусь ни за что намекнуть. Целый день спят ночные цветы, Но лишь солнце за рощу зайдет, Раскрываются тихо листы И я слышу, как сердце цветет. И в больную, усталую грудь Веет влагой ночной… я дрожу, Я тебя не встревожу ничуть, Я тебе ничего не скажу… Скончался Афанасий Шеншин 21 ноября 1892 года в Москве, не дожив двух дней до семидесяти двух лет. К концу жизни его одолевали старческие недуги: резко ухудшилось зрение, терзала «грудная болезнь», сопровождавшаяся приступами удушья и мучительными болями. За полчаса до смерти Фет настойчиво пожелал выпить шампанского, жена побоялась подать его и была отправлена к врачу за разрешением. Оставшись наедине со своей секретаршей, Фет продиктовал ей необычную записку: «Не понимаю сознательного преумножения неизбежных страданий, добровольно иду к неизбежному» и собственноручно подписал: «21-го ноября Фет (Шеншин)». Затем он схватил стальной стилет и приставил к груди, но секретарша вырвала его, поранив себе руку. Тогда Фет якобы побежал через несколько комнат в столовую к буфету за другим ножом и вдруг, часто задышав, упал на стул. Через пять минут он был уже мертв. Формально самоубийство не состоялось, но по характеру всего происшедшего – это было именно самоубийство. Всю жизнь преодолевавший превратности судьбы, поэт ушел из жизни, когда счел это нужным. Незадолго до смерти Афанасий Афанасьевич записал в дневнике: «Если спросить, как называются все страдания, все горести моей жизни? Я отвечу тогда: имя Фет». Сердце трепещет отрадно и больно, Подняты очи и руки воздеты. Здесь на коленях я снова невольно, Как и бывало, пред вами, поэты. В ваших чертогах мой дух окрылился, Правду проводит он с высей творенья; Этот листок, что иссох и свалился, Золотом вечным горит в песнопеньи. Наталья Фомина Скрыть

Оказывается, Фет был против отмены крепостного права!

[Баба Маня]

Думаю, он не был сторонником крепостного права, но был против его отмены, такой, какая готовилась и получилась. Крестьяне получили свободу без земли, без средств, помещики остались без рабочей силы. Ни Толстой, ни Тургенев, ни Некрасов почему-то не отпустили "рабов" до указа императора. А Фет, как я поняла, был хорошим хозяйственником, и крестьянам у него жилось неплохо.

[Sestra Karlotta]

Баба Маня, у Некрасова крепостных не было. Как и у Фета.
У отца Некрасова - были. Но с отцом он, как мы помним, разругался и содержания не получал. Имение купил в 1861, уже после освобождения крестьян. Вполне можно считать, что он никогда не получал доходов от рабского труда.
Фет имение купил в 1860, но нигде нет данных, что он покупал ещё и крестьян. А своих-наследственных у него быть не могло.
Если последний и высказывался когда-то против отмены крепостного права, то - не имея своих крепостных. Скорее, сожалел об отмене уже по факту.

Случай освобождения крестьян известной персоной я помню ровно один: Миша Лермонтов своих личных отпустил. Там было их человек десять что ли. Закон "о вольных хлебопашцах" предполагал какое-то соглашение между ним и освобождаемыми, условий соглашения не знаю.

[Баба Маня]

Sestra Karlotta
Спасибо.
Оказывается я многого не знала. Особенно про Лермонтова. Надо учить историю. Какой замечательный у нас ФМ! Просвещаемся не только литературно.

[Selene-von-Sirius]

У меня сложилось впечатление, что у Фета немало экспериментов с разными формами стиха
Я в воскресенье взяла в библиотеке книгу стихов Афанасия Афанасьевича Она оказалась с переводами на немецкий, жаль что я языка не знаю, а то бы точно домашним два варианта декламировала для контраста звучания
Повторюсь в своей старомодной манере - бумажная книга это не то же самое, что чтение из тырнета

[Карта № 027111]

У меня сложилось впечатление, что у Фета немало экспериментов с разными формами стиха
Я в воскресенье взяла в библиотеке книгу стихов Афанасия Афанасьевича Она оказалась с переводами на немецкий, жаль что я языка не знаю, а то бы точно домашним два варианта декламировала для контраста звучания
Повторюсь в своей старомодной манере - бумажная книга это не то же самое, что чтение из тырнета

[tatyana_nvkz]

Из позднего Фета:
А.Л. Бржеской

Скрытый текст: Показать Далекий друг, пойми мои рыданья, Ты мне прости болезненный мой крик. С тобой цветут в душе воспоминанья, И дорожить тобой я не отвык. Кто скажет нам, что жить мы не умели, Бездушные и праздные умы, Что в нас добро и нежность не горели И красоте не жертвовали мы? Где ж это всё? Еще душа пылает, По-прежнему готова мир объять. Напрасный жар! Никто не отвечает, Воскреснут звуки — и замрут опять. Лишь ты одна! Высокое волненье Издалека мне голос твой принес. В ланитах кровь, и в сердце вдохновенье. — Прочь этот сон, — в нем слишком много слез! Не жизни жаль с томительным дыханьем, Что жизнь и смерть? А жаль того огня, Что просиял над целым мирозданьем, И в ночь идет, и плачет, уходя. 28 января 1879 Скрыть

А вот еще "Фет безглагольный":
Это утро, радость эта…

Скрытый текст: Показать Это утро, радость эта, Эта мощь и дня и света, Этот синий свод, Этот крик и вереницы, Эти стаи, эти птицы, Этот говор вод, Эти ивы и березы, Эти капли — эти слезы, Этот пух — не лист, Эти горы, эти долы, Эти мошки, эти пчелы, Этот зык и свист, Эти зори без затменья, Этот вздох ночной селенья, Эта ночь без сна, Эта мгла и жар постели, Эта дробь и эти трели, Это всё — весна. 1881 г. Скрыть

И неожиданная для меня поэтическая перекличка
Варлам Шаламов "Из строф о Фете":

Скрытый текст: Показать Я вышел в свет дорогой Фета, И ветер Фета в спину дул, И Фет испытывал поэта, И Фета раздавался гул. В сопровождении поэта Я прошагал свой малый путь, Меня хранила Фета мета И ветром наполняла грудь. На пушке моего лафета Не только Пушкина клеймо, На нем тавро, отмета Фета, Заметно Фетово письмо. Нет мелочей в пере поэта, В оснастке этого пера: Для профессионала-Фета Советы эти – не игра. Микроудача микромира Могла в движенье привести, Остановить перо Шекспира И изменить его пути. …Хочу заимствовать у Фета Не только свет, не только след, Но и дыханье, бег поэта, Рассчитанный на много лет. Скрыть

Яков Полонский и Афанасий Фет в Воробьевке, имении Фета, 1890 г.

_________________

"Главное в этой жизни - найти своих и успокоиться"

[Sestra Karlotta]

[quote="tatyana_nvkz"]

Правило: нельзя цитировать стихи других авторов

Внезапно.
Логично, но - внезапно. Как он его... вписывает и овеществляет. Из персоны в явление. "И Фета раздавался гул". Крутая вещь.
Если подумать...
Шаламову, который так хотел быть поэтом (это надо читать воспоминания и переписку с Пастернаком, чтобы понять - насколько хотел), который им был по сути, и у которого вырезали из жизни двадцать лет, было очень актуально вот это:
Не только свет, не только след,
Но и дыханье, бег поэта,
Рассчитанный на много лет.
Потому что там же клуб поклонников "фатальных дат и цифр": 25-33-37. В. Высоцкий не даст соврать. Ещё идея, что стихи подобает сочинять только в юности, а с годами переходить на прозу.
И тут такой - Афанасий...

***

Скрытый текст: Показать Когда читала ты мучительные строки, Где сердца звучный пыл сиянье льёт кругом И страсти роковой вздымаются потоки, — Не вспомнила ль о чём? Я верить не хочу! Когда в степи, как диво, В полночной темноте безвременно горя, Вдали перед тобой прозрачно и красиво Вставала вдруг заря. И в эту красоту невольно взор тянуло, В тот величавый блеск за тёмный весь предел, — Ужель ничто тебе в то время не шепнуло: «Там человек сгорел!» Скрыть

15 февраля 1887
...шестьдесят семь лет...

[Grape]

По семейным обстоятельствам пока нет времени искать перлы на этой неделе. Но с большим удовольствием читаю ваши И удивляюсь открытиям в отношении Фета, это прекрасно, спасибо

_________________
IT-домохозяйка

[Selene-von-Sirius]

Sestra Karlotta
Что за клуб 25-33-37? Я в отношении смертей в одном возрасте только про клуб 27 слышала.

[Карта № 027111]

Sestra Karlotta
Что за клуб 25-33-37? Я в отношении смертей в одном возрасте только про клуб 27 слышала.

[Sestra Karlotta]

[Talochka]

Всё у всех прочитала, и помимо этого другие стихи у Фета прочитала. Какая сила чувств всё-таки на протяжении всей жизни. И как будто молодой человек пишет. Для меня его стихи полны какой-то свежести, воздуха, солнца, чистоты. Чудеснейший поэт!

Всю жизнь он хотел и добивался быть Шеншиным. И в 1875 году по Высочайшему повелению за ним была утверждена его родовая фамилия. Но все его помнят и знают всё-таки как Фета.
И опять немного старых документов

Скрытый текст: Показать Скрыть

А с моей учительницей мы проходили только стихи Афанасия Афанасиевича о природе, что очень жаль.

[Eugene 17]

Ждёте Тютчева? А вот и нет!
Разбавим свежесть, чистоту и светлую радость перчинкой.

Сегодня в гостях у нас сатирик, критик, революционный демократ, публицист, "обличитель", австрийский «патриот», "восторженный лирик" -
он же Конрад Лилиеншвагер,
он же Яков Хам,
он же Аполлон Капелькин,
он же "луч света в тëмном царстве",
он же
Николай Александрович Добролюбов (1836 -1861)

Надо же, всего 25 лет прожил! В этом году было 190 лет со дня рождения.

Читаем с 19 по 25 марта

_________________
****

[Talochka]

Даже не знала, что Добролюбов писал стихи.

Думаю, что вот этого и достаточно.
Дума при гробе Оленина

Скрытый текст: Показать Перед гробницею позорной Стою я с радостным челом, Предвидя новый, благотворный В судьбе России перелом. О славном будущем мечтаю Я для страны своей родной, Но о прошедшем вспоминаю С негодованьем и тоской. На муки рабства и презрены: Весь род славянский осужден, Лежит печать порабощенья На всей судьбе его племен. И Русь давно уж подчинилась Иноплеменному ярму, Давно безмолвно покорилась Она позору своему. В цари к нам сели скандинавы, Теснили немцы нас. Царьград Вносил к нам греческие нравы И всё вертел на новый лад. Потом, при этом рабстве старом Доставшись новым господам, Русь в пояс кланялась татарам И в землю греческим попам. Сперва под игом Русь стонала. Кипело мщение в сердцах, Но рабство и тогда сыскало Себе защитников в попах. "Покорны будьте и терпите, - Поп в церкви с кафедры гласил, - Молиться богу приходите, Давайте нам по мере сил"... Века промчались. Поколенья Сменялись быстрой чередой, В повиновеньи и терпеньи Нашли обманчивый покой. Природными рабами были Рабы, рождаясь от рабов, И, как веленья бога, чтили Удар кнута и звук оков. И пред баскаками смиренно Князья их падали во прах... Но гибнет мощь татар мгновенно В домашних распрях и войнах. Орда разбилась, Русь свободна... Но с рабством русские сжились, - Они, не умствуя бесплодно, От воли сами отреклись. Зато князья, увидев ясно, Что не рабы они теперь, Принялись править самовластно, С господ ордынских взяв пример. Как из лакеев управитель, Как дворянин из мужиков, Такой же вышел повелитель - Царь-самодержец из рабов. И деспотизмом беззаконным Доселе Русь угнетена; И до сих пор в забытьи сонном Молчит и терпит всё она. Царь стал для русских полубогом, Как папа средневековой; Но не спокойствия залогом Был он, а гибельной грозой. Но пусть бы так!.. Еще России Полезны дядьки и лоза, Пусть предрассудки вековые Рассеет царская гроза; Пусть сказки нянек царь прогонит. Пусть ум питомца развернет, Сомненья искру в нем заронит, К любви к свободе приведет. Тогда пусть правит. Но неведом Ему язык высоких дум, Но чужд он нравственным победам, Но груб и мелочен в нем ум. Но шесть десятков миллионов Он держит в узах, как рабов. Не слыша их тяжелых стонов, Не ослабляя их оков. О Русь! Русь! Долго ль втихомолку Ты будешь плакать и стонать И хищного в овчарне волка "Отцом-надеждой" называть? Когда, о Русь, ты перестанешь Машиной фокусника быть? Когда проснешься ты и встанешь, Чтобы мучителям отмстить? Проснись, о Русь! Восстань, родная! Взгляни, что делают с тобой! Твой царь, себя лишь охраняя, Сам нарушает твой покой. И сам в когтях своих сжимая Простых и знатных, весь народ, Рабов чиновных награждая, Такое ж право им дает. И раб разумно рассуждает: "Я сам покорствую царю; Коль он велит, то умолкает Честь, разум, совесть; я творю. И раб мой, ползая во прахе, Пусть, что велю ему, творит: Пусть в угнетении и страхе И ум и совесть заглушит. Он мой. Он должен отступиться От прав, от чести, от всего... Он для меня живете трудится; Мои -плоды трудов его!" И в силу мудрого решенья Он мучит бедных мужиков, Свои безумные веленья Законом ставя для рабов. Какой-нибудь крючок приказный. За подлость "статского" схватив; Солдат бессмысленный и грязный. Дворянство силою добыв; Князь промотавшийся, мильоны Взяв за купеческой женой; Безвестный немец, жид крещеный Нажившись на Руси святой, - Все ощущают вдруг стремлены Душами ближних обладать, Свое от высших униженье Чтоб на подвластных вымещать. И хладнокровно приступает К позорной купле старый плут, И люди братьев покупают! - И люди братьев продают!.. Ужасный торг. Он - поношенье Покупщикам и продавцам. Царю и власти униженье, Всему народу стыд и срам. Какой закон, какое право Торг этот могут оправдать? Какие дикие уставы Дозволят ближних продавать? Не ты ль, наш царь, с негодованьем Продажу негров порицал? Филантропическим воззваньем Не ты ль Европу удивлял? А между тем, в твоей России Не негры - пленники войны, Свои славяне коренные На гнусный торг обречены. Скажите, русские дворяне, Какой же бог закон изрек, Что к рабству созданы крестьяне И что мужик не человек?.. Весь организм простолюдина Устроен так же, как у вас, Грубей он, правда, дворянина, Зато и крепче во сто раз. Как вы, и душу он имеет, В нем ум, желанья, чувства есть: Он ложь высказывать не смеет, Но и за это - вам же честь! Свободы мысли и желанья Его лишили; этот дар, Всех человеком достоянье, Ему неведом: он товар. О нем спокойно утверждают, Что рабство у него в крови, И те же люди прославляют Ученье братства и любви. Сыны любимые христовы, Они евангелие чтут И однокровного родного Позорно в рабство продают. И что за рабство! Цепь мучений, Лишений, горя и забот; Не много светлых исключений Представит горький наш народ. Всё в угнетеньи, всё страдает, Но всё трепещет и молчит, Лишь втайне слезы проливает Да тихо жалобы твердит. Но ни любви, и состраданья Нет в наших барах-палачах, Как нет природного сознанья О человеческих правах. На грусть, на плач простолюдина; Они с презрением глядят; Раб - это в их руках машина, Они вертят ей, как хотят. Помещик в карты проиграет, - Завел машину: "Дай оброк!", И раб последнее сбирает, Скрыв в сердце горестный упрек. Но если бедный, разоренный Неурожаем мужичок, Большой семьей обремененный. Не в силах выплатить оброк? Так что ж! пусть мерзнет, голодает, Пусть ходит по миру с семьей; Свои права помещик знает Над крепостной своей душой: Он у раба возьмет корову, Отнимет лошадь, хлеб продаст И в назидание сурово Ему припарку в спину даст. И раб покорен, как машина, Но хочет он и есть и пить, И не во власти господина В нем чувства тела истребить. Меж тем и хлеб дневной не может Он, как хотелось бы, иметь: Гнилую корку часто гложет, Пустые щи - его обед. Изба, соломою покрыта, В ней тараканы, душь и смрад, - И вот всё доброе забыто, Мужик пускается в разврат. Пустеет хата, плачут дети. Муж с горя пьет, да бьет их мать; Не силен страх господской плети - У них уж нечего отнять. И, наконец, мужик несчастный. Уже негодный для господ, Для муки новой и ужасной К царю в солдаты попадет. Еще счастлив, когда он может Мгновенно в битве умереть. Но чаще в гроб его уложат Труд, бедность, горе, розги, плеть. Одно лишь крепкое сложенье. Да мысль, что так велит судьба, С привычкой давнею к терпенью Спасают русского раба. Лишь русский столько истязаний С терпеньем может выносить, Лишь он среди таких страданий Спокойно может еще жить. Но есть ужасные мученья. Невмочь и русскому они, И большей части населенья Они в России суждены. Проступок легкий и ничтожный И даже мнимая вина, В чем мысль и правду видеть можно. Всегда жестоко казнена. Не может барину свободно Всей правды высказать мужик; Не может мыслить благородно, Боясь бессовестных владык. Не может барину ответить На вздор и грубости его; Не смеет даже он приметить Уничиженья своего. Владеть имуществом не смеет, Не волен даже сам в себе, Затем, что барин им владеет. Он господин в его судьбе. И даже брачных наслаждений Раб часто барином лишен: Тиран для скотских похотений Берет детей, берет их жен. Считая барина священным, Каким-то высшим существом, Мужик пред деспотом презренным Поникнет телом и умом. А тот собаками для шутки Начнет несчастного травить; Велит в мешок на трои сутки По горло вплоть его зашить. Иль на дворе в крещенский холод Водой морозной обольет, Или на жажду и на голод Дня три-четыре предает; Заставит голыми руками Из печки угли выгребать Иль раскаленными щипцами На теле кожу прижигать; Льет кипяток ему на руки, Сечет плетьми по животу... Но все их казни, все их муки Я никогда не перечту. Одну ужасную картину Запомнил я до этих пор, Как раз к вельможе-господину Рабы явились на позор. С тупым, но злобным выраженьем, С самодовольствием в лице, К рабам проникнутый презреньем,, Сидел он гордо на крыльце. И вот идут к нему в ворота, Без шапок, кучка мужиков; Грызет их бедность и забота. Довольства нет в них и следов. Печально, робкими шагами Они к тирану их идут, Стараясь угадать глазами, Что, гнев иль милость, в нем найдут. "Скоты! все станьте на колена!" - Вдруг крикнул барин. Мужики Со страхом падают; их члены Дрожат, и чувства их горьки. Они пришли сюда с прошеньем, Чтоб их палач повременил Оброк с них драть с ожесточеньем, Но сразу он их поразил. Все в землю стукаются лбами И на коленях все ползут. Зачем? они не знают сами, Им на язык слова нейдут. А он, смотря на них спесиво, Дает им ближе подползать, И, точно папа, горделиво Велит сапог свой лобызать. Все исполняют. Лишь несчастный Один остался средь двора И стал, бессмысленный, бесстрастный... Теперь пришла его пора. "Сюда!" - прикрикнул барин гневно. Земной поклон ему мужик И говорит ему плачевно: "Отсохни, барин, мой язык! Ей-богу, ноженьки разбило, Тронуться с места не могу! Я чуть доплелся. Кабы сила, Тогда я первый прибегу". С лицом больным, изнеможенным, Дрожащий, бледный и худой, Со взором тусклым, помраченным, Был жалок он своей тоской. Но барин крикнул: "Притащите Его ко мне!" И вот мужик Притащен. - "Барин, пощадите!" Но он щадить их не привык. Вскочив, он начал кулаками Бить в грудь и в щеки мужика И, сбивши с ног, топтал ногами, Толкал пинками под бока; Потом за чуб поднял и снова Его хлестать стал по щекам И, в кровь избивши, чуть живого На руки бросил мужикам И приказал, чтоб двести палок Ему приказчик завтра дал, Но завтра раб был меньше жалок: Несчастный завтра не видал... Запомнил я в душе смятенной Его страдальческую тень... Зовет она борьбы священной, Суда и мщенья грозный день. И, может, дружным, громким криком Ответит Русь на этот зов, И во дворянстве полудиком Взволнует он гнилую кровь. И раб, тиранством угнетенный, Вдруг из апатии тупой Освободясь, прервет свой сонный, Свой летаргический покой, И встанет он в сознаньи права, Свободной мыслью вдохновлён, И гордых деспотов уставы, Быть может, в прах низвергнет он. Отмстит он им порабощенье Свободы разных им людей, Свои беды и поношенье Крестьянских жен и дочерей. Восстанет он, разить готовый Врагов свободы и добра, - И для России жизни новой Придет желанная пора. Уже в ней семя мысли зреет, Стал чуток прежний мертвый сон, Зарей свободы пламенеет Столь прежде мрачный небосклон. И друг за другом грезы ночи При свете мысли прочь летят, И всё бледней и всё короче Видений сонных пестрый ряд Без малодушия, боязни Уж раб на барина восстал И, не страшась позорной казни, Топор на деспота поднял. Вооружившись на тиранство, Он вышел с ним на смертный бой И беззаконному дворянству Дал вызов гордый и прямой. За право собственности личной, За душу, наконец, он встал: "Я не товар для вас обычный, Душа - моя! - он им сказал. - Протек для русского народа Тьмы и тиранства долгий век! Я жить хочу! хочу свободы! Я равен вам, я - человек!" И пусть со всех концов отчизны То слово мощно прозвучит, Пусть всех разбудит к новой жизни И гибель рабству возвестит! И пусть элодеи затрепещут И в прахе сгибнут навсегда, И ярким светом пусть заблещет Величья русского звезда. Вставай же, Русь, на подвиг славы, - Борьба велика и свята!.. Возьми свое святое право У подлых рыцарей кнута... Она пойдет!.. Она восстанет, Святым сознанием полна, И целый мир тревожно взглянет На вольной славы знамена. С каким восторгом и волненьем Твои полки увижу я! О Русь! с каким благоговеньем Народы взглянут на тебя, Когда, сорвав свои оковы, Уж не ребенком иль рабом, А вольным мужем жизни новой Предстанешь ты пред их судом. Тогда республикою стройной, В величьи благородных чувств, Могучий, славный и спокойный, В красе познаний и искусств Глазам Европы изумленной Предстанет русский исполин, И на Руси освобожденной Явится русский гражданин. И в царстве знаний и свободы Любовь и правда процветут, И просвещенные народы Нам братски руку подадут. 1853 Скрыть

Хотя конец этого стихотворения я точно знаю. Наверное, моя учительница как-то задала его выучить.

Скрытый текст: Показать Скрыть

[Sestra Karlotta]

и не путаем его с Александром Михайловичем Добролюбовым (в выдаче Яндекса)

Не обращала внимания и не придавала значения.
Переводы из Гейне - попадались и раньше. Совсем недавно - вариант "голубых гусаров":
***

Скрытый текст: Показать От нас выступают гусары, Я слышу их музыки звук, И с розовым пышным букетом К тебе прихожу я, мой друг. Тут дикое было хозяйство, — Толпа и погром боевой… И даже, мой друг, в твоём сердце Большой был военный постой. Скрыть

Ещё одно размышление над гробом. Вряд ли опубликованное при жизни, но в современных сборниках устойчиво фигурирует:

И над тобой и над твоей землей
Теперь Европа целая смеется.
И твой позор и стыд земли родной
В потомстве отдаленном отзовется.
И дорог будет примиренья пир -
И за войной нелепой - подлый мир.

Война - Крымская. Адресат - год как покойный Николай I. Текст полностью:
ГОДОВЩИНА
(18 февраля 1856 года)

Скрытый текст: Показать Была пора: над трупом фараона, В том склепе, где хранились мертвецы, Спокойные, без жалобы и стона, Сбиралися мемфисские жрецы, Всю жизнь усопшего без страха разбирали И приговор над мертвым изрекали. И новый царь внимал суду жрецов, Покорствуя правдивому решенью, И хоронил отца в тиши, с толпой рабов, Иль пышное ему готовил погребенье, - И на граните первозданных скал Народный приговор историк высекал. Теперь не та пора: пусть нам невмочь страданья, Погибших извергов судить мы не должны. Усопшим мир! - нам говорит преданье, Завет веков, обычай старины. Религия прощать врагов нас учит - Молчать, когда нас царь гнетет и мучит. И мы молчим; нет, больше: между нас Является поэт, покрытый срамом; Забыв, что голос музы-бога глас, Он злу кадит душевным фимиамом, Он деспота зовет спасителем людей, В грязь затоптав всю славу прежних дней. Но пусть его боятся и в могиле, В ней льстят ему, чтоб только он не встал: Душа кипит, покорна высшей силе, Певец на суд веков царя призвал. Покинь свой гроб! Взгляни на рубежи родные - Смотри, что в год ты сделал из России! Вот без конца проходит вереница, Вся в трауре, отцов, детей, сирот; Вот плачет мать, одежды рвет вдовица, - Кто кости их мужей, сынов берет? За что погибло ты, младое поколенье, Полно надежд и сил, в безумном ослепленья? Смотри, наш царь: вот реки слез тяжелых, Вот море крови чистой, горы - тел. Не мало ли? А в городах и селах Вот новый бич: огонь рассвирепел, Рукой врага зажженный. Стены, зданья - Всё падает во прах - за что же наказанье? За что же мирный сын родной земли, Богат сегодня - завтра бедный нищий. Все житницы, все домы, корабли Вдруг потеряв, насущной просит пищи, Бежит из города, где думал мирно жить, Которого, о царь, не мог ты защитить. Считай же, сколько этих городов Разрушено иль взято у России - И сколько доблестных отечества сынов В плену, изранены, выносят муки злые!... Картиной этой не доволен ты? История тебе перевернет листы. Смотри - вот золото сияет над тобою: Богатство здесь без счета, без числа; Владельцы их идут сплошной толпою - Но золота толпа не принесла Отчизне в дар, а, зная блага в жизни, Его сама украла у отчизны. Здесь всё: и миллион казны твоей, Последний грош, пожертвованный нищим, Хлеб ратнику, пособие врачей, Оружие, одежда... Мы отыщем, Наверно, лепты здесь самих воров - Недаром все они слывут за бедняков. Позор и стыд! грабеж вошел в обычай, В закон, в обряд, и нагл и явен стал, И крадут все: путеец и лесничий, Чиновник, поп, солдат и генерал, - И девка грязная, любовница министра, Продажей мест разбогатела быстро. А кто стоит у трона твоего? Тебе б советник, правды друг, наскучил, - Нет, ты искал молчанья одного, Покорности, - и ряд бездушных чучел, Холопов чувства, евнухов ума, Вокруг тебя - и их такая тьма! И над тобой и над твоей землей Теперь Европа целая смеется. И твой позор и стыд земли родной В потомстве отдаленном отзовется. И дорог будет примиренья пир - И за войной нелепой - подлый мир. Лишь год прошел - и ты забыт, как мебель И неуклюжий хлам старинных лет, Венчанный Хлестаков, между царей фельдфебель, Разбитый и расслабленный атлет - И ноют в гробе от тоски и злости Гниющие поруганные кости. И день придет! - и не один певец, Но голос всей народной Немезиды Средь века прогремит вдруг из конца в конец: "Да будешь проклят ты........." И в страхе и в стыде, в последний, судный день, Не выйдет из гробниц развенчанная тень. Источник: https://19v-euro-lit.niv.ru/lit/text/43/102601/Dobrolyubov/godovschina.htm Скрыть

Хрестоматийный плач по Добролюбову от Н.А. Некрасова великолепно заканчивается - оборванным аккордом:
Природа-мать! когда б таких людей
Ты иногда не посылала миру,
Заглохла б нива жизни…

[Olgitsa]