Новости сайта и форума Sibmama 
[Звериный фото-флешмоб]
С 1 ДО 20 ДЕКАБРЯ НОВАЯ ТЕМА: "ЗИМА-ХОЛОДА"
Самый экономный раздел ДО Отдам Даром
Жестокие защитники от жестокости
Когда закон подменяют личными взглядами на семейную жизнь

 

Сейчас эту тему просматривают: Нет  
 
Начать новую тему   Ответить на тему       Форумы » Работа. Отдых. Общие вопросы » Обо всем » Как страшно жить
Категория: Сохранить в цитатник Закрыть окно  
Для сохранения части сообщения в цитатник выделите нужный текст в поле ниже, категорию цитаты и нажмите кнопку "на память". В случае, если требуется сохранить всё сообщение, достаточно только выбрать категорию и нажать упомянутую кнопку. Для отмены нажмите кнопку "закрыть окно".
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Julia310
Школьные годы
Школьные годы


На сайте с 21.10.10
Сообщения: 1294
Откуда: м. Березовая роща
Добавить в ЗакладкиСообщениеДобавлено: Ср Авг 31, 2022 23:12    Заголовок сообщения: Жестокие защитники от жестокости Ответить с цитатой

Жестокие защитники от жестокости

Когда закон подменяют личными взглядами на семейную жизнь, защита ребенка от жестокости сама становится жестокой к ребенку

Пресса не обошла вниманием приговор отцу за чрезмерные наказания сыну, нарисовав при этом картину этаких мракобесов, которые воспитывают через насилие. В то же время, соблюдая принцип объективности, журналисты дали слово и матери, и госслужащим. И открылась картина, которая вызвала вопросы о жестокости, но уже не отца, а системы защиты детей. Потому что изложенное не вписывается в рамки не только закона, но и человечности, да и вообще в какую-либо логику защиты ребенка.

Странная разлука

Казалось бы, следствие выявило виновника насилия, и он сразу, еще в октябре, был изолирован от общества. Произошло то, за что родительская общественность всегда выступала, — в таких случаях забирать из семьи не ребенка, а взрослого, источник опасности. Забрали - детям в семье больше ничего не угрожает. А ребенок (потерпевший ведь недаром называется потерпевшим!) нуждается в материнской ласке, в домашнем уюте — разве нам не говорят всегда, что семья лучше приюта? Многодетной семье, в которой только что родилась еще одна девочка, нужно вместе пережить произошедшее. Строить жизнь без отца, помогать друг другу.

Но оказывается, что мальчик все эти месяцы оставался и до сих пор – уже июль! – остаётся в приюте. К нему не пускают мать, даже отказались, по её просьбе, сообщить ей информацию о здоровье и учёбе сына. Публикации не давали объяснения, ни почему (законные основания), ни зачем (смысл)?

Если для начала обойти первый вопрос о законности, которая здесь, очевидно, «отдыхает», и сразу перейти ко второму, то действия «системы профилактики» в первые дни после открывшейся ей картины как-то еще можно было бы понять: а какова, дескать, была роль матери? Вдруг они с отцом «истязали» вместе? Но следствие закончилось еще осенью, мать не привлечена к ответственности и не уличена ни в какой форме соучастия. И вообще никогда не была замечена в насилии.

Впрочем, все равно непонятно — если администрация Дзержинского района Новосибирска считает мать опасной, то почему закрыли от нее только одного из детей? Или она считает, что мать опасна только для одного, девятилетнего?

А какими благими намерениями можно объяснить стремление администрации окончательно разрушить эту семью, лишив не только отца, но и мать родительских прав на всех четырех детей — от грудной малышки до уже почти взрослой девушки?

Эти вопросы возникли у нас. И чтобы понять происходящее, мы познакомились с семьей (кроме отца, который в изоляторе), поговорили с приютом и администрацией, вместе с ее представителями навестили жилище семьи.

Семья


Навстречу нам выбежал пятилетний мальчик: «Давайте, я приберу ваши сумки». Грудная малышка лежит в просторной плетеной люльке — это работа ее старшей сестры, которая мастерству вязания и плетения научилась от мамы. Модные плетеные сумочки, с которыми ходят они с мамой, — тоже дело ее рук. Просторная квартира полна следов заботы — и мужской, и женской. В доме оборудованы не только спальные, но и рабочие места, и спортивные тренажеры, в прихожей — велосипед, ролики, самокат дошкольника. У балкона полный тазик лимонов, ждущих своей очереди в дегидратор — это мама с дочкой вместе занимаются витаминными заготовками, которыми уже в начале лета забиты полки в прихожей… И всё это администрация хочет разрушить. Зачем?

Документы, предоставленные в суд опекой, говорят о детях только хорошее. Да, в них отмечается, что семья не сдает деньги на разные «выезды» классом — школа не сумела так построить работу попечительского совета, чтобы вопросы имущественного неравенства родителей не были чувствительными для отношений между школьниками. Но в характеристиках единодушно отмечается главное — дети-школьники хорошо воспитаны, учатся на «хорошо» и «отлично».

Точнее, учились. Старшая дочь, отличница, в ситуации, когда отца в доме нет, а мать в слабом положении (вначале беременная, теперь кормящая), взяла на себя роль и матери, и отца семейства. На ней и магазин, и вся бытовая помощь с братом и сестрой. Да еще и посещение в приюте другого брата, с которым можно пообщаться через решетку во время его прогулки — мать к нему не пускают, и он там без родных.

В итоге — две последние четверти в школе пропущены. Школа была обязана предложить ученице возможность ликвидировать академическую задолженность, а в случае неуспеха — обсудить с родителями варианты продолжения обучения. Но ее просто решили отчислить — прямо в каникулы, грубо нарушая закон. Мать об этом узнала случайно, когда пришла в школу за справкой, где учатся ее дети (справка нужна для пособия на школьную форму), и тут её огорошили — дочь отчислена!

Школа в глазах девочки стала врагом ее семьи. То, что брата забрали прямо из школы, она восприняла как вероломство — родители доверили ребенка школе, а забрать не смогли. Родителей не только не пригласили на «изъятие» (так называется эта незаконная процедура на языке полиции), но и долго не хотели говорить, куда отвезли мальчика. Вдобавок директор школы (а ведь, казалось бы, педагог!) не удержался от публичного унижения ученицы перед сверстниками…

Потерпевший в заключении

Об учебе и здоровье второго своего школьника, заключенного в приют, мать почти ничего не знает. Кроме того, что там мальчику "доставалось" от сверстников, там он болел (как и все дети — но дома он уже давно не болел, а в приюте часто что-то «гуляет», то ротавирус, то ветрянка).

Школа, в которую его водили, отказалась дать матери информацию — с ее родительскими правами уже не считаются. Приют тоже отказал в информации, ответив письменно: «В связи с отказом в признании Вас законным представителем малолетнего… отсутствуют основания в предоставлении каких-либо документов в части успеваемости и перенесенных заболеваниях».

Вам понятно? Нам — нет. О каком «отказе в признании» речь? Родители являются по закону представителями ребенка. Значит, пока они не лишены этого статуса судом, они (а не приют, и не орган опеки и попечительства) определяют, в чем состоят интересы ребенка. Именно родители «имеют преимущественное право на обучение и воспитание своих детей перед всеми другими лицами» (ст.63 СК РФ). Исключения могут прописываться только в федеральных законах и должны оформляться через специальные процедуры. Без таких процедур нельзя просто произнести мантру «мы защищаем права и интересы ребенка» (при этом не считая правом ребенка его право на совместное с родителями проживание) и этим освободить себя от химеры закона.

Печальная правда, однако, в том, что такое освобождение воспринимается уже как норма, а не нарушение. Ряд сенаторов даже предложили прописать в Семейном кодексе «презумпцию добросовестности родителей» — которая, по сути, и так есть, но не соблюдается. Как и в нашем случае — судебный процесс еще не дошел до предварительного заседания, а мать уже не считают законным представителем!

Мы стали разбираться. Выяснилось, что приют, как и опека, ссылаются на постановление следователя о запрете общения матери с сыном. Сам следователь, узнав об этом, удивился: такого постановления не могло быть. Он действительно отстранил мать от представительства ребенка, но только при его допросах как потерпевшего.

Норму, которая это позволяет (ч.3 ст. 191 УПК), ввели сравнительно недавно (с 2014 года). Законодатель принял во внимание, что нередко супруги, желая сохранить свою семью, в подобных делах выгораживают друг друга, предпочитая с ситуацией разбираться дома, а не в полиции. И это мешает следствию. По-видимому, для служащих семейной сферы понять эту норму оказалось слишком сложно: тут представитель, там не представитель. Ну как таким дышлом правильно вертеть?

Впрочем, верим ли мы, что дело просто в ошибке, а приют и опека просто превратно поняли слово «отстранение»? И все эти месяцы, с болью наблюдая слезы матери, смиренно выполняли, как искренне думали, требование следователя?! Кажется более правдоподобным, что для привычного самоуправства в отношении матери чиновникам просто было очень удобно воспользоваться особенностью случая - уголовным делом против отца семейства, чтобы найти оправдание жестокости в отношении всей семьи.

Однако, верим или нет, а нельзя было не попробовать воспользоваться выявленным недоразумением, чтобы дать возможность администрации и приюту вернуть ребенка, «сохранив лицо». Просто признав ошибку (не важно, чью), без всяких извинений и компенсаций — лишь бы ребенок вернулся домой. Тем более что приют умолял нас: мы слушаемся опеку, принесите от нее бумагу, и мы вернем!

Мы пришли в администрацию, рассказали об ошибке, попросили выдать приюту соответствующую бумагу. Договорились, что они посетят семью, убедятся, что дома жить можно, составят акт. Написали письмо главе органа опеки и попечительства А. А. Рудских — попросили предоставить документы, объясняющие удержание ребенка, вернуть ребенка до решения суда и вообще отозвать иск.

Но администрация удобной подачей не воспользовалась. Через три дня мы вместе с опекой навестили семью — убедились, что дома всё в порядке (акт вышел исключительно положительным). А на четвертый день А. А. Рудских «ответил» на наше письмо: подписал ходатайство о том, чтобы суд, наоборот, узаконил пребывание ребенка в центре до вынесения решения суда. Фактически признав, что до сих пор нахождение ребенка в приюте было незаконно.

Но чем обосновал глава необходимость узаконить эту жестокость? (Впрочем, защитники детей не считают разлучение ребенка с матерью жестокостью). Вот что говорится в его тексте:

«…Психологами было выявлено, что после общения с родственниками (бабушкой, мамой), эмоциональное состояние ребенка становилось неустойчивым (ребенок проявлял негативизм, конфликтность в отношениях со сверстниками, дерзость, и пр.). Подобные резкие изменения в эмоциональном фоне ребенка и его поведении могут говорить о том, что общение с родственниками (мамой, бабушкой) имеют негативное влияние на ребенка, провоцируют откат к первоначальному эмоциональному состоянию, что затрудняет и тормозит динамику психокоррекционной работы с мальчиком».

Это нам кажется естественным, что после общения по телефону с родными мальчик начинает сильнее тосковать по семье и дому — возвращаются чувства, от которых его на некоторое время удавалось отвлечь. А на языке душеведов из приюта, с которыми согласился А. А. Рудских, это называется «потерей устойчивости эмоционального состояния» и признается вредным.

Получается, что с помощью приюта мальчик уже отвык было от родных, а теперь опять заскучал, вся работа насмарку! Видимо, цель «психокоррекционной работы» — заставить забыть семью, а идеал психического состояния ребенка — состояние Кая в приюте Снежной королевы, где он всё время составлял из льдинок слово «вечность», пока такую эмоциональную стабильность не растопили слезы его сестры (наверное, «эмоционально неустойчивой»).

То есть полноправного родителя можно разлучить с ребенком без суда только потому, что какой-то психолог (который, может быть, не «проходил», что такое материнская депривация) решил, что ребенку с вами вредно!

Но это уже новое оправдание администрацией разлучения матери и сына. Теперь круг замкнулся: приют для возврата ребенка просит бумагу из опеки, опека — бумагу из приюта, «заключение» о заключенном ребёнке, достоверность которого у матери нет никакой возможности оценить. И которое вообще не может иметь значения. «Но ведь нет такой законной процедуры!» — говорим мы администрации. — Да, процедуры нет, но «мы же переживаем за ребенка!»

Вот и всё сказано: мать переживает — это не главное. Главное, что переживают они! За ребенка? — нет, за себя: «а если что случится, кого накажут?»

Мать еще с осени слышала разные оправдания удержания ребенка до суда, а приют излагал ей целый порядок возврата ребенка. Узаконить такой порядок, который бы не считался с родительским правом, — это мечта системы профилактики, не раз озвученная в дискуссиях.

«Как я могу его отдать, если его привезла полиция», — говорит чиновник, словно «привезла полиция» — это статус сильнее родительского. И чиновник находит сочувствие у законодателей — например, концепция совершенствования Семейного кодекса это обсуждает именно как проблему статуса, и идет чиновникам навстречу, вводя новый статус «временно защищаемого ребенка».

Просьба предоставить документы, которыми приют и опека оформляют свои действия, оказывается для всех слишком непривычной. Казалось бы, если вы действуете законно и обоснованно, почему не показать документы? "Запрет общения"? — покажите! Ходатайство опеки? — покажите!.. Матери обязаны показать всё, что непосредственно касается ее прав и прав ее ребенка, это гарантировано и Конституцией, и Семейным кодексом. Но у администраций и приютов своя «деловая этика», слово «показать» у них вызывает оторопь. Ой, этот акт — «внутренний документ». Ой, ходатайство опеки — это «не наш документ, а опеки, просите у нее»… Штраф за отказ предоставить документы их не пугает — видимо, просто потому, что не было прецедентов…

Разрушить семью до конца

Между мнимым запретом следователя и апелляцией к мнению психологов среди оправданий удержания ребенка звучало и совсем бесхитростное: «Мы же подали иск о лишении прав!»

То есть суд еще ничего не решил, но они уже подали — и им достаточно. Звучит абсурдно — мало ли кто на кого может в суд подать! Но для них привычно. И это при том, что для иска против матери нет ни одного основания.

Дело в том, что статья о лишении родительских прав очень строгая — все шесть оснований отнюдь не оценочные. Следствие разобралось, назвало виновным отца, не усмотрело виновного бездействия матери. Значит, приговор в отношении отца не оставляет суду выбора. А в отношении матери — наоборот, не дает никаких оснований для лишения прав.

Каких-то претензий к матери, кроме «неприятия мер по защите своего сына», никто и не высказывал. В исковом заявлении это единственная претензия. Какие меры могла и обязана была принять беременная женщина против энергичного мужчины — загадка. Как будет истец доказывать, что она не пыталась влиять на ситуацию в доме — еще интереснее. Но под основания для лишения это никак не подвести. И тем более — как можно лишить всех четырех детей матери за то, что она якобы недостаточно защищала одного из них?

Нам видятся правдоподобными два объяснения мотива подачи такого иска. Одно — эмоционально-мировоззренческое, другое — бездушно бюрократическое.

Наказать за желание сохранить семью

«Но вы же сами виноваты! В конце концов, государство встало на защиту вашего сына только потому, что вы в суде защищали интересы отца», — примерно так говорят наши собеседницы, когда у них кончаются аргументы за продолжение удержания ребенка.

То есть мать, по их мнению, выбрала неправильную линию поведения в суде, когда обсуждался вопрос о том, что семья останется без мужа и отца. Суд, оценивающий доказательства по внутреннему убеждению, с ее версией не согласился — значит, «она выгораживала мужа».

В Дзержинской администрации словно подобрались люди с одинаковой мировоззренческой (или инструктивной?) установкой на то, как правильно должна себя вести «настоящая женщина», «настоящая мать», «настоящая жена». И, пользуясь властью, они позволяют себе наказывать женщину за то, что та не хотела, чтобы ее мужа посадили. Наказывать отобранием детей.

Установки формирует жизненный опыт (личный и окружающих), успех или неудачи в создании прочной семьи, искусство и общественные обсуждения… Но всё это уместно где угодно, но не в суде! Личные убеждения не должны влиять на исполнение должностных обязанностей по отношению к людям, которые разделяют другие установки. Но на деле, увы, влияют.

Одни считают, что женщина должна выбирать между детьми и мужем. При этом на вопрос о том, какая роль — матери или жены, должна подавлять другую, они отвечают по-разному.

Другие не считают возможным разделять семью, считают своим долгом до конца бороться за нее, стараться всеми средствами повлиять и на мужа, и на детей. Это выбор трудный и, по итогу, не всегда успешный. Но осуждать за него могут только люди, отчаявшиеся создать прочную семью, или сразу не смотревшие на семью как на ценность не личного комфорта, а нескончаемой ответственности за будущее друг друга. Потому что такой выбор исходит «из необходимости укрепления семьи, построения семейных отношений на чувствах взаимной любви и уважения, взаимопомощи и ответственности перед семьей всех ее членов» — так формулирует основные начала семейного законодательства первая статья Семейного кодекса. Значит, если закон в какой-то мере и позволяет предпочитать одни мировоззренческие установки другим, то именно такие, которые находятся в ключе такого трудного выбора.

«Нам всё равно, путь суд разбирается»

Ключ ко второму объяснению дает реплика в разговоре одной из сотрудниц опеки. На замечание о том, что ведь для лишения нет оснований, она невозмутимо ответила матери — «доказывайте это в суде, нам-то что!»

А на вопрос, зачем лишать прав на всех четверых, так же спокойно объяснила — ну, у нас «нормативка» такая, мы подаем на всех, а там пусть суд разбирается. И стало понятно, что ей лично вообще наплевать на чьи-то судьбы — она исполнитель алгоритма.

Возможно, чиновники действительно действуют, вообще не вникая в отношения, а просто помнят, что где-то было требование после изъятия ребенка подать в суд — а, ну вот, в ст. 77 об отобрании ребенка. И в ее логике и действуют.

Нет, саму эту статью они, как у них говорят, «не применяли, а потому не нарушали»: глава органа опеки постановления об отобрании не подписывал; «изъятие» выполнила полиция на основании ч.2 ст. 13 ФЗ-120 - то есть «потому что приют обязан принять» (такое основание впечатано уже в бланк акта изъятия). И иск подали не через неделю, а через месяц, а в нем надо было еще придумать, что написать. Но что-нибудь, они считали, надо.

А может быть, дают свои ядовитые плоды в этом деле обе крайности — произвол на основе личных убеждений и роль «идеального чиновника» без души и без рассуждения.

На самом деле, конечно, мать не должна доказывать, что она “правильная”. Это гражданский процесс – доказывать должен истец. Это в административном процессе – о незаконности удержания ребёнка – доказывать законность своих действий будут ответчики – то есть приют и, опять-таки, администрация.

Такой процесс скоро начнётся в Железнодорожном районном суде и, как я постарался объяснить, он будет принципиальным. Вопрос, который будет стоять перед судом на этом примере, важен для всего общества: почему ответчики считают себя вправе распоряжаться ребёнком, если его мать не ущемлена судом в родительских правах?

Следить за разрешением этого непростого вопроса можно в группе, в которой можно и комментировать, и оставлять свое мнение, делиться рекомендациями:
Скрытый текст:


Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение            
 
Julia310
Школьные годы
Школьные годы


На сайте с 21.10.10
Сообщения: 1294
Откуда: м. Березовая роща
Добавить в ЗакладкиСообщениеДобавлено: Вт Ноя 15, 2022 0:29     Ответить с цитатой

Галина Пырх: «Предательство как защита» (08.11.22)

Вот уже год в Новосибирске творится беспредел в отношении десятилетнего мальчика. Защищая его «права», чиновники всех уровней с невиданной жестокостью попирают основное право ребенка – жить и воспитываться в родной семье. Его судьба – маркер истинного отношения к детям тех, кто ратует за приоритет их «прав» и введение закона о «семейно-бытовом насилии».

Предательство первоеШкола

Как показывают события в разных регионах страны, за последние два десятилетия школа из места, где происходит формирование детей как будущих граждан и обучение их правилам жизни в социуме, окончательно превратилась в учреждение по предоставлению образовательных услуг. А также в неотъемлемую часть ювенальной системы, основанную на стукачестве и приоритете грубого чиновничьего произвола, называемого в официальных документах «межведомственным взаимодействием».

В 2021 году в школе №96 Дзержинского района города Новосибирска произошло происшествие: некие ученики заставили девятилетнего мальчика (назовем его Андреем Б.) в обмен на прекращение издевательств украсть из дома золотые украшения матери и отдать им.

Когда кража обнаружилась и родители обратились к руководству школы с требованием найти тех, кто принудил их сына ее совершить, вместо проведения педсовета и подробного разбирательства ЧП директор Резванова Галина Афанасьевна вызвала полицию, мотивируя это тем, что мальчик был строго наказан отцом ремнем и поэтому его надо немедленно изъять из семьи. Ребенка прямо с уроков отправили в приют, а вымогатели так и остались ненайденными.

Мы не можем точно сказать, какие чувства испытал девятилетний домашний ребенок, когда вызванные директором школы полицейские «арестовали» его прямо во время уроков и под конвоем доставили в приют. Не знаем, что он чувствовал, внезапно оказавшись в совершенно чужой обстановке, где вместо отдельной, своей комнаты «своей» на долгие месяцы стала лишь такая же, как у других «социальных сирот», казенная кровать с тумбочкой. Каково было мальчику, который не умел сам постоять за себя, но знал, что за спиной – надежная опора в лице родителей, вот так, сразу, лишиться этой опоры…

Но самое важное даже не это. Он был наказан за кражу, наказан, бесспорно, сурово. При других обстоятельствах он бы навсегда вынес из этой ситуации главный урок в своей жизни: красть – нехорошо, недопустимо. Тем более подло и недостойно мужчины красть у близких людей, у матери, из-за трусости. Но ему не дали возможности это осознать. Отца перед ним назвали преступником, насильником, а его самого представили невинной жертвой. Значит… красть можно? Кто скажет, как отразится такая «защита прав» на дальнейшей судьбе этого мальчика? Каким он будет, став взрослым?

Необходимо отметить, что коллектив школы №96 не чувствует никаких угрызений совести за то, что практически по его вине бывший ученик в одночасье лишился родного дома, семьи и до сих пор пребывает в закрытом казенном учреждении, за высоким забором из железных прутьев. Ни один из так называемых учителей ни разу не поинтересовался его дальнейшей судьбой, не навестил и не сказал ему доброго слова. Он был предан школой и забыт.

Предательство второеОрганы опеки

Вся деятельность этой структуры, начиная с 90-х годов, строится на методичках, разработанных Национальным фондом защиты детей от жестокого обращения, с подачи USAID – Американского агентства по международному развитию. Считать, что цель органов опеки, действительно, оказание поддержки семье, оказавшейся в трудной жизненной ситуации, могут только очень наивные люди, которые не сталкивались лично с методами работы большинства ее представительниц. Причем основная проблема заключается в глубоком и искреннем убеждении сотрудниц опеки в том, что родная семья в 99% случаев – это место, где систематически и злостно нарушаются некие права детей, на страже которых они призваны денно и нощно стоять.

Именно в рамках защиты этих прав в описываемой нами ситуации Андрей Б. был жестоко вырван из привычного круга общения и помещен в ГБУ НСО Социально-реабилитационный центр «Виктория», его отец отправлен в тюрьму, а мать на шестом месяце беременности осталась одна с двумя детьми.

И вновь вернемся к изначальной причине наказания, послужившей основанием для изъятия. Ребенок совершил серьезный проступок, который может повлиять на всю его дальнейшую жизнь. Представители учебного заведения расписались в своей полной педагогической несостоятельности. Кто мог бы объяснить мальчику, что он поступил скверно? Конечно, мама. Она сумела бы найти нужные слова, ведь у нее с Андреем до этой истории были очень теплые, дружеские отношения. Мама для него была – самая добрая, самая лучшая, самая ласковая, самая справедливая! Но… Ей запретили с ним общаться. Совсем. Почти год. Она не принимала участие в наказании провинившегося сына, это было «мужское дело». Но ее, фактически, тоже сделали в глазах ребенка преступницей и насильницей – и его вынудили это принять и с этим смириться. А что в итоге? Маму не пускают – значит, она плохая… А ему говорят, что он не виноват… То есть он, совершивший кражу, – хороший. Значит, он поступил правильно?..

Сотрудницы опеки не задумываются о том, что своими действиями ломают хрупкую психику ребенка, наоборот, они уверены, что весь этот год честно защищают права «пострадавшего от насилия» мальчика. Они инициировали судебный процесс по отобранию у матери остальных троих ее детей, включая родившуюся в феврале 2022 года, через 4 месяца после инцидента, девочку. За что? А ни за что. Потому что так прописано в методичках, изданных на деньги спонсируемого американским агентством фонда, находящегося в списке официальных партнеров Министерства труда и социального развития Новосибирской области – высшего руководства органа опеки.

Целый год мать ходит по разным инстанциям, стучится в разные двери, пытаясь вернуть сына. Но в глазах сотрудников отдела опеки Дзержинского района она уже потеряла на него все права – хотя никто ее не лишал родительских прав и даже не ограничивал в них – нет на то оснований. Но чиновницы считают, что теперь они вправе решать судьбу Андрея, теперь они ему – мать и отец. И они решили…

Почти одиннадцать лет тому назад будущая мама Андрея состояла в браке с другим человеком. Узнав, что его супруга забеременела, мужчина высказался категорически против рождения ребенка. Но она родила мальчика, у которого в младенчестве обнаружились серьезные проблемы со здоровьем. Вместо того чтобы вместе с женой выхаживать ребенка, биологический папаша бросил и ее, и сына. За него это сделал другой человек, тот, который и стал его настоящим отцом.

В 2014 году бывший супруг решил отомстить матери Андрея и разрушить ее жизнь с новым мужем. Он нанял пятерых здоровых мужиков, которые ворвались в ее квартиру и на глазах малолетних детей избили женщину до крови. После этого «мститель» подал в суд на признание отцовства, но, получив положительное решение суда, уехал в другой город, даже не озаботившись выполнением формальностей.

Восемь лет о нем не было слышно ничего, кроме того, что он проживает в городе Братске. Но вот в 2022 году опека Дзержинского района Новосибирска нашла его координаты и решила, что он – именно тот человек, который достоит быть отцом «опекаемого» ими мальчика. Она предоставила мужчине возможность звонить и беспрепятственно общаться с ребенком, несмотря на то, что Андрей не помнит и не знает его. Хотя все разговоры с родными – бабушкой и сострой – проходят только в присутствии сотрудницы приюта, этому человеку было позволено уйти с мальчиком за пределы территории на достаточно долгое время и бесконтрольно где-то находиться с ним.

Фактически, под мощным психологическим прессингом Андрея вынуждают признать отцом человека, когда-то его предавшего, и отказаться от того отца, который выходил его в младенчестве и воспитывал восемь лет из его десяти.

Предательство третьеПриют

Высокий забор из железных прутьев, видеокамеры, кодовый замок на входе… Это – ГБУ НСО социально-реабилитационный центр для несовершеннолетних «Виктория». Воспитательницы (или педагоги?) мощного телосложения замашками больше напоминают надзирательниц в колонии для малолетних преступников. Одна из них, пришедшая на суд как представитель приюта по делу своего подопечного, поразила присутствующих своим нецензурным лексиконом и татуировками на руках.

Трудно сказать, что за методы социальной реабилитации детей, «пострадавших от жестокого обращения и насилия, и детей, попавших в трудную жизненную ситуацию», практикуются в этом заведении, но в главном, к сожалению, можно быть уверенным: принципы педагогики не только Ушинского, но и Макаренко здесь неизвестны. Да и те самые обычные права детей, о которых якобы так пекутся за казенный счет государственные «детолюбы», попираются здесь с какой-то незамутненной непосредственностью и воистину простодушной жестокостью. Логика местных специалистов чем-то напоминает логику иных зоозащитников (да простят меня истинные любители животных!). Судите сами.

На основании заключения приютского психолога представители ГБУ СРЦ «Виктория» заявляют о том, что ребенок якобы уже привык жить в социально-реабилитационном центре, а «после общения с родственниками (бабушкой, мамой) эмоциональное состояние Андрея становилось неустойчивым». В связи с этим делается вывод, что свидания с родными необходимо запретить.

То есть причину того, что мальчик переживает после визитов родных, они видят не в том, что ребенка насильно лишили мамы, бабушки, сестер и брата, и он элементарно тоскует по ним, а в том, что они вообще «имеют наглость» его посещать и тем расстраивать.

А далее всё «логично»: оставить его в приюте до совершеннолетия не получится, значит, нужно всего лишь «отдать его в другие руки» – и проблема будет исчерпана. Тем более что «другие руки», как говорилось ранее, уже найдены. Проживание «нового хозяина»… простите, «нового отца» в далеком от Новосибирска Братске только упрощает дело – с глаз долой, из сердца вон. А возникнут проблемы с содержанием… пардон, воспитанием – это уже будет забота той, Братской опеки.

Директор Хихлова З.И. превзошла сама себя в ответе матери Андрея на ее упрек в том, что сыну не разрешили с ней свидание из-за проведения в СРЦ какого-то праздника:

«…благодаря государству, – пафосно заявила руководитель приюта, – <Андрей> находится в нормальных условиях, обеспечен всем необходимым, он активно участвует в культурно-массовых мероприятиях учреждения. Никто не может лишать ребенка праздника. С ним активно работают педагоги и педагоги-психологи, пытаются минимизировать тот ущерб, который был ему причинен».

Так и хочется спросить у этой дамы, заигравшейся, как в куклы, в псевдозащиту прав и воспитание чужих детей: вы кого хотите вырастить из этого ребенка? Мужчину, который способен нести ответственность за свои поступки, или инфантила, не отличающего добро от зла? Или вам вообще безразлично, каким он будет через три, пять лет? Вы, именно вы, Зинаида Ивановна Хихлова, сегодня в ответе за то, что ребенку год внушают абсолютно аморальные принципы предательства близких – ради собственного благополучия, ради одобрения сильного, ради личного комфорта. Именно вы в ответе за то, что мальчик, формально уже предавший отца – пусть сурово, но за дело его наказавшего, искренне заботившегося о его становлении как человека, – при вашем непосредственном участии и одобрении готов так же предать свою мать. Вы, лично вы, Зинаида Ивановна, всеми силами этому способствуете и тем толкаете ребенка на совершение страшного, смертного греха, который может сломать его жизнь и навсегда погубить его душу. И вы будете нести ответственность за это, уверяю вас. Потому что есть духовный, Божий суд, который выше всех земных судов.

Предательство четвертое. УПР

Женщина, которая занимает в городе Новосибирске место Уполномоченного по правам ребенка, имеет длинную политическую карьеру. Ей даже довелось побыть сенатором.

Надежда Николаевна Болтенко умеет красиво говорить. Умеет принять сочувствующий вид. Нельзя не признать – умеет выслушать. И это, пожалуй, всё. Когда на кону стоит вопрос: требовать ли что-то от представителей госорганов и защищать обычных людей, либо требовать что-то от обычных людей и защищать чиновников, Надежда Николаевна выбирает второе.

Озаботившись тяжелой историей семьи Андрея и его собственным годичным заключением под стражу в приюте, общественники Новосибирска решили обратиться к самому главному государственному «детолюбу» на территории области и попытаться донести до нее свою озабоченность. Они были приняты в назначенный срок, их аргументы были благосклонно выслушаны. Было даже дано обещание «всё сделать, чтобы ребенок вернулся в семью». Обнадеженные представители общественности терпеливо месяц ждали практических результатов встречи и, самое главное, выполнения обещания, данного таким искренним, таким сочувственно-понимающим тоном. А потом пришел официальный ответ, в котором черным по белому было написано, что так как «указанные в обращении вопросы являются в настоящее время предметом судебного разбирательства (хотя это не так – Г.П.), вмешательство Уполномоченного по правам ребенка в Новосибирской области в деятельность суда недопустимо».

В ходе встречи Н.Н. Болтенко обещала лично посетить семью, чтобы составить свое собственное представление о ее членах, и пообщаться с мамой. Ничего сделано не было.

Когда лжет обычный чиновник, это вызывает обиду, возмущение, досаду. Но если от него ничего не зависит, это просто называют бюрократической волокитой.

Когда беззастенчиво и цинично лжет человек, в чьих руках находится, в полном смысле, вся дальнейшая судьба ребенка, это отвратительно. Когда же, вместо того, чтобы «приложить все силы, чтобы вернуть мальчика в семью», Уполномоченный по правам ребенка в Новосибирской области грубо и настойчиво по телефону давит на мать, фактически, приказывая ей отказаться от сына, возникает закономерный вопрос: имеет ли после этого бывшая сенаторша право занимать свой пост? Как можно доверять ей государственную заботу о защите интересов детей, если она не выполнила ни одного обещания, данного в присутствии четверых взрослых людей, причем под аудиозапись? Каким запасом цинизма и равнодушия к своим подопечным надо обладать, чтобы, не моргнув глазом, отказаться от своих слов? Чтобы предать тех, кто так ждал и надеялся на ее помощь и защиту…

В заключение

Я не зря всё время подчеркивала, что все, кто исковеркал судьбу десятилетнего Андрея, – женщины. Которые оказались неспособны понять, что для мальчика не так страшна боль от ремня, как безнаказанная подлость. Предательство, поданное под соусом «защиты прав», оставляет гораздо более глубокий след, чем полученная от отца оплеуха. Рубец от заслуженного наказания заживет, и в конечном итоге пойдет на пользу. А вот трещина в душе ребенка от навязанного взрослыми решения отказаться от матери и отца останется навсегда. Своими действиями все перечисленные персонажи только усугубили ситуацию, которую издавна в любых семьях решали вполне однозначными методами.

Сегодня мы отбрасываем навязанные нам западные правила, не соответствующие ни нашему укладу, ни воспитательному опыту многих поколений. Пришла пора отказаться и от методичек, продиктованных USAID, и вычеркнуть из числа «партнеров» созданные на иностранные деньги проювенальные организации.

Иначе вместо мужчин, готовых защищать свою Родину, своих близких, готовых брать на себя ответственность за свои поступки, мы рискуем получить племя беспринципных эгоистов, озабоченных лишь соблюдением их собственных прав.

P.S. Меня, как журналиста, долго мучил вопрос: кто дал «наводку» редакции «Комсомольской правды – Новосибирск» на инцидент, произошедший в семье Андрея Б. Кто «слил» все  персональные  данные  мамы мальчика, включая  номер сотового телефона и  полный домашний адрес, по которому  и заявился журналист «КП» на  второй день после  произошедшего. Кто заказал оголтелую кампанию в местных СМИ, направив все публикации строго в одно русло – квалификацию случившегося как «вопиющий случай семейно-бытового насилия».   

Уже после написания статьи выяснилось, что информация журналистам  поступила  из аппарата Уполномоченного по правам  ребенка в  Новосибирской  области. То есть заказ «мочить» родителей был  именно оттуда.  Комментариев  к этому факту не будет. Пусть каждый оценивает его самостоятельно.

Скрытый текст:
https://xn--54-1lclv.xn--p1ai/articles/galina-pyrh-predatelstvo-kak-zashhita-08-11-22/
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение            
 
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему       Форумы » Работа. Отдых. Общие вопросы » Обо всем » Как страшно жить
Страница 1 из 1  

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах